Женщина вошла в бар с той особой резкостью, которая бывает у людей, стремительно убегающих от самих себя. Плюхнулась на высокий табурет у стойки, огляделась — будто проверяя, не идёт ли кто за ней следом — положила сумочку рядом с собой с глухим стуком.
За стойкой со стороны бара стоял пожилой мужчина. Не старый — именно пожилой, с той разницей, что в старости человек уже сдался, а пожилой ещё держит форму из принципа. Лицо у него было из тех, что запоминается не по частям, а из тех, что запоминаешь целиком — как пейзаж увиденный впервые в жизни.
— Что вы будете пить? — спросил он и посмотрел — не вскользь, как смотрят на случайных людей, а с той краткой внимательностью, после которой человек чувствует, что его заметили.
Женщина помолчала. Она была молода, красива, с макияжем чуть ярче, чем требует будний вечер, в платье, которое явно надевалось с каким-то умыслом.
— Не знаю. Может, я вообще зря сюда пришла.
Бармен поставил бокал. Поднял глаза. Посмотрел на неё так, как человек, которому незачем торопиться — не оценивая, а считывая.
— Я за свои годы выслушал тысячу историй, — сказал он. — У вас проблемы с мужем.
Это не был вопрос.
— Откуда вы…
— Тогда вам нужен «Красный прилив». — Он уже двигался вдоль стойки, не дожидаясь подтверждения. — Ром, гранатовый сок, щепотка кайенского перца, плавающая полоска куантро сверху. Женский коктейль с мужским характером.
Руки его работали быстро и без суеты. Через минуту перед ней стоял бокал — тёмно-красный внизу, с тонкой огненной плёнкой поверху.
Она взяла, отпила. Поставила.
— Мой любимый коктейль, — сказала она медленно, будто сама удивляясь. — И да… У меня действительно проблемы с мужем.
Её звали Анна. Это выяснилось к третьему бокалу, когда разговор нашёл свой собственный ритм. Она рассказывала сначала осторожно, потом с нарастающей скоростью, как человек, который долго нёс что-то тяжёлое и наконец нашёл куда положить.
Муж — учёный. Целыми днями в лаборатории. Вечерами — тоже в лаборатории. Иногда она не видит его сутками. Там в институте, конечно, молодые лаборантки. Она не глупая, она всё понимает. А ей тридцать четыре года, и она молода, и ей хочется жить — не ждать у окна, пока он разберётся со своими формулами.
— Чем он занимается? — спросил бармен.
Анна поморщилась.
— Какой-то непонятной фигнёй. — Она пощёлкала пальцами, вспоминая. — Терминальными поломками. Или что-то в этом роде.
— Темпоральными разломами? Я слышал на Дискавери что-то похожее…
— Может, и разломами. Какая-то физика-шмизика, — она махнула рукой. — Я перестала вникать года три назад.
Бармен кивнул и ничего не сказал. Просто продолжал слушать.
Она рассказала, как познакомилась с мужем. Работала медсестрой, его привезли после аварии — страшной, с переломами в восьми местах, с правой ногой, которую хирурги буквально собирали по кускам. Она дежурила у него ночами. Потом учила заново ходить. Потом они поженились.
— Он мне всем должен быть обязан, — сказала Анна, и в голосе была не злость, а что-то хуже злости — усталость от этой мысли. — Я положила на него лучшие годы. А теперь он там со своими разломами, а я… а мне… мне кажется, что я… невидимая.
Бармен поставил перед ней четвёртый бокал — она не просила, он просто поставил.
— У вас красивая шея, — сказал он неожиданно. — Вы не невидимая. Вы просто не там, где вас видят.
Она засмеялась — коротко и чуть удивлённо.
К пятому бокалу она призналась про соседа.
— Он живёт через дорогу. Мы… это несерьёзно. Я понимаю, что несерьёзно — у него жена, дети. Просто иногда мне нужно, чтобы на меня смотрели. Вы понимаете?
— Понимаю, — сказал бармен. — Я не осуждаю. Многие женщины так делают. И мужчины тоже.
Он помолчал, протирая стойку медленными кругами.
— Я в вашем возрасте думал иначе. Был ревнив до темноты в глазах. Если бы узнал, что моя… — он остановился. — В общем, я бы наделал глупостей. Серьёзных глупостей.
Его взгляд упал на собственное запястье, где была старая тюремная татуировка. Он поймал себя на том, что трёт её — привычным жестом, автоматически. Остановился.
— Сейчас я думаю, что лучше уходить честно. Пока он там в своих разломах, пока у него, может, и правда есть лаборантки, пока вы оба ещё молодые. Это гуманнее.
— Наверное, — согласилась Анна. — Но он надёжный. Понимаете? Я не знаю, есть ли в этом городе кто-то настолько же надёжный как он. Сосед вот — точно нет. У него жена, дети — и я. Какая надёжность?
Бармен посмотрел через её плечо в зал.
— Вон тот мужчина за угловым столиком. Видите?
Анна повернулась.
— Часы у него — хорошие, но не напоказ, а как человек, которому не нужно ничего доказывать. Значит, деньги есть, но он их не демонстрирует. Одет стильно, но не модно — одевается для себя, а не для тех, кто смотрит. В хорошей спортивной форме. И главное… на пальце нет кольца.
— Вы как сваха, — засмеялась она.
— Я бармен. Это почти одно и то же.
Она смотрела на мужчину за столиком ещё несколько секунд. Потом взяла бокал, встала. Чуть пошатнулась — поймала равновесие.
Наклонилась к бармену и прижала к его щеке ладонь, в которую только что поцеловала.
— Вы очень милый, — сказала она. — Жаль, что мы не одного возраста. Я бы, наверное, подкатила к вам. У вас ведь тоже нет на пальце кольца.
Она улыбнулась — без кокетства, просто тепло — и пошла к угловому столику.
Бармен смотрел ей вслед. На затылок, на волосы. На линию плеч под тканью платья. На то, как она что-то шепнула мужчине, засмеялась, села рядом.
Он стоял и протирал бокалы.
Ещё один. Ещё один. Ещё.
Когда они уходили — пьяные, весёлые, почти касаясь друг друга плечами — он аккуратно поставил последний бокал на полку. Сложил тряпку. И пошёл, подволакивая правую ногу, к двери заднего выхода.
Задний выход выходил в переулок, который по документам числился тупиком. Узкий, без фонарей. Кирпич, асфальт с трещинами, мусорный бак у стены. В дальнем конце — глухая стена.
Бармен открыл дверь и вдохнул.
Пахло озоном. Тем особым запахом, который бывает перед грозой — когда воздух уже знает, что сейчас произойдёт, но молния ещё не решила, куда именно ударить.
Переулок был как переулок. Но у глухой стены что-то было не так.
Не дыра, не портал — ничего из того, что рисуют в кино. Просто воздух там вёл себя неправильно: переливался, как вода над раскалённым асфальтом, но холодный. Изредка по нему пробегали искры — не яркие, почти невидимые, как статическое электричество.
Бармен подошёл к аномалии ближе, посмотрел на своё запястье.
Тюремной татуировки не было. Только кожа — чистая, загорелая, с мелкими шрамами от мелких старых порезов, которые он уже не помнил откуда.
Он усмехнулся.
— Терминальная поломка, блин…
И шагнул в разлом.