Луч фонарика скользнул по камню — влажному, серому, равнодушному. Сергей опустился на колени рядом с телом и поднял взгляд на Петровича.
— Успели?
Петрович уже держал у виска пациента обруч портативного энцефалографа — тонкий, как ювелирное изделие, с россыпью сенсоров на внутренней стороне. Дисплей мигнул. Кривая пошла — слабая, медленная, но шла.
— Мозг еще жив. Кортикальная активность на уровне глубокой комы. Нейроны держатся. — Он выпрямился. — Так, давай соберемся. У нас четыре с половиной минуты и не секундой больше. Диагностика.
Сергей активировал сканер. Устройство размером с планшет выбросило в воздух над телом голографическую проекцию — полупрозрачный человеческий силуэт в натуральную величину. Органы светились изнутри. Красное было почти всё.
Синтезированный голос заговорил ровно, без интонаций:
— Остановка дыхания. Остановка сердца. Геморрагический шок третьей степени. Гиповолемия критическая — потеря около трёх литров крови. Обезвоживание тяжёлое. Проникающее ранение грудной клетки. Гемоторакс. Пневмоторакс. Перелом четырёх рёбер. Перелом правой лучевой кости. Множественные ссадины и гематомы. Черепно-мозговая травма лёгкой степени.
— Его бы эвакуировать в больницу, — сказал Сергей, уже извлекая из кейса первый инструмент.
— Знаешь же, что нельзя, — ответил Петрович, не поднимая взгляда.
Пространство вокруг тела было катастрофическим для работы. Низкий каменный потолок давил сверху и не давал встать в полный рост. Фонари на лбах создавали резкие тени там, где нужен был свет, и слепили там, где тень была нужна. Руки двигались по памяти.
Петрович развернул гемостатический инжектор — цилиндр с тупым соплом и картриджем синтетических эритроцитов. Ввёл сопло в бедренную вену. Устройство само нашло просвет сосуда, зафиксировалось, пошло заполнять кровеносное русло концентрированной взвесью — гемоглобин, плазмозаменитель, факторы свёртывания. Холодно-голубой индикатор на инжекторе пополз вправо.
Сергей уже работал с раной в боку. Плевральный дренажный зонд — тонкий, с активным отсосом — вошёл между рёбрами и начал эвакуацию. На экране сканера тёмное пятно гемоторакса медленно сжималось. Лёгкое расправлялось. Тканевой синтезатор начал послойное сшивание изнутри полимерными волокнами, сорок восемь часов до полного растворения. Прибор гудел тихо и ровно.
— Четыре минуты, — сказал Сергей.
— Слышу.
Петрович вскрыл гидратационный пакет — не капельница, а контактный диффузор, который крепился к коже на предплечье и за три минуты прогонял под кожу два литра электролитного раствора с осмотическим давлением, точно откалиброванным под состав клеток. Он прилепил диффузор, нажал активацию. Тихий щелчок.
Голограмма над телом медленно меняла цвет. Из красного в оранжевое. Медленно. Слишком медленно.
— Три минуты. Сердце не запустим — уходим без результата.
— Мы не уйдём без результата.
Петрович достал дефибриллятор. Два плоских диска диаметром с ладонь, без рукояток, без проводов. Они сами прилипли к грудной клетке через ткань одежды, нашли правильную позицию — один над проекцией верхушки сердца, второй у правой подключичной области — и зафиксировались. Дефибриллятор не бил наугад. Он анализировал электрическую активность сердца в реальном времени и подавал разряд точно в рефрактерный период — с расчётной формой импульса под конкретную массу миокарда.
— Заряд, — сказал Петрович.
Разряд. Тело чуть дёрнулось. Тишина.
Петрович начал компрессии — ладони сложены, ритм сто в минуту, глубина пять сантиметров, отдача грудной клетки полная. Пещера слышала только этот звук и хрип его дыхания.
— Заряд.
Разряд. Тишина.
— Две минуты, Петрович.
— Слышу.
Компрессии. Счёт внутри головы. Тридцать. Кислородный респиратор на лице пациента отщёлкал два вдоха. Тридцать. Два вдоха.
— Заряд.
Разряд. Тишина.
— Минута тридцать.
— Слышу.
Пот тёк в глаза. Петрович не вытирал. Пещера давила. Камень под коленями был твёрдым и холодным. Голограмма висела над ними всеми троими, и сердце на ней было серым.
— Минута.
— Успеем.
— Петрович, окно держится из последнего. Если мы опоздаем, мы останемся здесь. Навсегда.
— Заряд.
Разряд.
Серое сердце на голограмме дёрнулось. Дёрнулось ещё раз. Пошло.
Кривая на энцефалографе поднялась на деление. Ещё на деление.
Петрович откинулся назад и сел на пятки. Смотрел на грудную клетку пациента — она поднималась. Опускалась. Поднималась.
— Тридцать секунд, — сказал он тихо. — Успели.
Сергей смотрел на показания. По лицу текли слёзы — он не замечал.
— Христос воскрес, Серёга, — сказал Петрович и улыбнулся.
— Воистину воскрес, Петрович.
— А вот теперь действительно быстро уходим. Темпоральное окно еле держится.
Сергей уже собирал кейс. Движения точные, без суеты — он делал это тысячу раз на темпоральных тренировках Института Истории. Захлопнул замки. Встал. В дальнем углу пещеры воздух дрожал — не от жара, а от чего-то, у чего нет слова в языке. Как будто реальность там была слегка расфокусирована.
Сергей прижал кейс к груди, шагнул в дрожащий воздух и пропал.
Петрович поднялся. Посмотрел на тело — на ровно поднимающуюся грудь, на бледное лицо со спутанной бородой. Перевёл взгляд на камень, где лежал забытый Сергеем портативный энцефалограф. Поднял его. Усмехнулся.
— Салага.
И шагнул следом.